латентная буддистка Rezza (busconductor) wrote,
латентная буддистка Rezza
busconductor

... и они превращаются в звёзды

Всё -- как предсказано.

Вот долина, вот снег. Вот вдалеке белое небо сходится с белой землёй, а между ними вьюга. Вот битва. Вот я, в руке топор, в бороде ветер. Вот каркает ворон, размеренно, словно подсчитывает: пал ещё один храбрый воин. И ещё один, и ещё. А вот копьё в моём сердце. Старая Гунхильд говорила мне: ты не доживёшь до рождения сына.

Держать, держать топор, не разжимать кулак. Старая Гунхильд говорила: последний зов горна услышат лишь те, кто умер с оружием в руках. Я не страшусь смерти. Я знаю, что достоин небесного чертога. Но что мне там делать, если там не будет Ингвильд. Ингвильд похожа на снег -- мягкая и искристая, и пахнет одновременно и жизнью, и смертью. А глаза -- синие, каким бывает мир, когда небо, покинутое солнцем, ещё не стемнело до черноты, но уже замерцало золотом звёзд. Каркает ворон. Считает тех, с кем я выйду на самый последний бой этого мира, когда зазвучит горн. Я больше никогда её не увижу. И никогда не увижу сына. Вьюга заметает свет. Белое небо над головой, белый снег под головой. Я храбро сражался. Рядом лежит тот, чьё копьё торчит из моей груди. Как я узнаю сына, когда он вырастет, и пойдёт биться, и погибнет с топором в руке? Как я узнаю его в небесном дворце, если не видел его лица? Только боги знают всё наперёд. Боги, бессмертные и всемогущие. Вечные и огромные, и непостижимые боги, наши отцы. Белые, как свет. Светлые, как снег. Снежные, как смерть. Каркает ворон. Глаза моего сына будут такими же, как у Ингвильд. Хотел бы я увидеть, как он растёт. Хотел бы увидеть, как появятся первые морщины на лице Ингвильд. Как золото разбавится серебром, как серебро превратится в белый свет, белый снег. Руки немеют, но я не разожму кулак и не выпущу топор. Никогда. Никогда... Только белый свет, и снег, и ветер, и каркает ворон. Откуда здесь ворон, в этой чёртовой рыжей пустоте? И ветра здесь нет. Это гудит в голове от усталости. И не ворон это каркает, а сдохший двигатель. Без толку, ясно уже -- не заведётся. И надеяться не на кого. Спохватятся завтра -- утром мне надо выходить на связь для отчёта, а я, получается, не выйду. Суточные объёмы на шахте сами о себе не доложат. Прилетят парни с четвёртой базы, поедут искать, найдут меня тут окоченевшего внутри скафандра.

И поделом. Завьялова предупреждала: не отъезжай от базы дальше того расстояния, которое сможешь осилить пешком до заката. Скафандр не выдержит ночные минус сто двадцать по Цельсию, -- сказала Завьялова. А закат уже близится. Небо, днём такое же рыжее, как земля под ногами, сейчас розовеет. Крыша базы золотом бликует на горизонте. Красиво, хотя положение от этого ещё более нелепое. Пройти пятилетнюю подготовку, поставить семью под угрозу развода, проторчать в корабле полгода, припереться за семьдесят миллионов километров -- и замёрзнуть посреди рыжей пустыни, сжимая в руке камень для Лёхи. Дурак у тебя папка, Лёха. И за это его взяли живым на небо, где он и отбросит свои космонавтские ботинки. Сколько я уже иду -- два часа? Три? Сумерки здесь длиннее, чем дома, но я всё равно не успею. Небо совсем потускнело, и через повисшую в атмосфере пыль уже просвечивает чернота. Не успею. Ведь мог же взять любой осколок, сколько их вокруг базы валяется. Пятилетнему пацану обломок кирпича можно было бы подсунуть -- главное, что папка космонавт подарил, кто там проверять будет. Лиля так и скажет -- довыпендривался. Так ведь знала, за кого вышла. Другие мужья сидят сейчас в своих конторах, перекладывают бумажки, галстуками пот трудовой утирают, а я тут, в неуклюжем скафандре, на рыжей планете, с камнем в руке бреду к базе. Права будет Лиля: довыпендривался. Прямо вижу её сердитое лицо. Её и разозлит-то не то, что я окочурюсь, а то, каким образом. Попёрся к старому карьеру, где была снята самая первая -- историческая -- фотография местного ландшафта. Зачем попёрся? А чтобы можно было потом ткнуть пальцем в ту фотографию: вот, вот этот камень, видишь? И достать жестом фокусника из кармана. А Завьялова говорила: там вышка давно не обслуживается, и связь не берёт. И двигатель сдох. Космос -- папаня, а хаос, значит, дедушка, и чувство юмора у него не фонтан. Не успею, сына, извини. Небо уже почернело, и замаячили над головой звёзды. Красиво, чёрт бы их побрал. Не увидимся, получается, никогда. Надеюсь, поисковые догадаются камень этот чёртов забрать отсюда вместе со мной, главное сейчас -- держать его, не выронить, не разжимать кулак. Гудит в голове. Семьдесят миллионов километров, мать их за ногу. Кажется, до базы рукой подать, вон же она. Даже в тяжеленном скафандре успел бы, хватило бы пары часов, если бы не зашло солнце. Недостающие два часа перерастут в вечность, за которой все так гоняются. А утро, когда можно было бы включить передатчик и услышать голос сына, превратится в никогда. Никогда. Но это всё мелочи, главное теперь -- не разжимать кулак. Гудит в голове, и каркает ворон. Вон он, на дереве, за окном. Не даёт мне уснуть. Обычно я на него сержусь, потому что если сразу не уснуть, кажется, что сончас не закончится никогда. А сегодня, когда мы улеглись, я увидела на одеяле жука. И спрятала его в кулак. Если засну, то жук уползёт, а мне надо его показать Борьке. Делать нечего -- надо лежать, и молчать, и рассматривать рисунок, который нарисован трещинками на потолке. И гудит не в голове -- это лампы. Дома лампы никогда так противно не гудят, а здесь всегда. Только обычно их не слышно. А в сончас слышно.

В сончас вообще всё другое. Обычно тут у нас шумно и всё разноцветное. А в сончас всё становится тихим и белым. Кровати белые, подушки белые, одеяла белые, а всё остальное, хоть и не белое, будто белеет. И стены, и пол. И потолок становится ещё белее обычного. Борька говорит, в одном часе примерно сто минут, а мне иногда кажется, что не сто, а гораздо больше. Каждый раз, когда не сплю на сончасе, кажется, что это не кончится никогда-никогда: кровати, потолок, и ворон за окном. А потом Елена Васильевна всех будит, и время снова идёт, как обычно. Просто сегодня мне нельзя засыпать. У меня в кулаке жук, и мне надо показать его Борьке. Елена Васильевна сказала: нельзя вставать во время сончаса, а кто встанет, того она в угол поставит. А если она меня в угол поставит, то и жука может забрать. Если бы можно было встать, я бы положила жука в пенал с карандашами. Но вставать нельзя, и засыпать тоже, потому что Борька любит книжки про солдат, которые раньше жили на Севере, а у жука на голове рога, как у такого солдата. У Борьки книжки с картинками, там эти солдаты нарисованы. Борьке понравится жук. А когда сончас, и не спишь, и гудят лампы, время тянется медленно. Хорошо, что каркает ворон: не даёт уснуть. Борька говорит, что ворон -- волшебный, это тоже в книжках написано. Может, и волшебный. Большим виднее. Борька уже большой, он в этом году пойдёт в школу. Это ещё нескоро. До осени так далеко, что я почти не могу вспомнить, как она выглядит. Борька почти такой же большой, как мама, а мама очень большая. Мама часто говорит, что время летит очень быстро. Думаю, это потому, что большие знают так много. Мама знает всё -- как печь пирожки с брусникой, и какая будет погода завтра, и куда мы поедем через неделю. Интересно, как время летит для жука, которого я держу в кулаке? Мама придёт, когда стемнеет, и заберёт нас -- меня отсюда, а Борьку из старшей группы. Главное, чтобы жук не уполз. Из пенала не уползёт, а из кулака может, если я усну. Поэтому я лежу, и слушаю, как гудят лампы, и смотрю на трещинки на потолке, и чувствую, как жук в моём кулаке шевелит лапками, и хочу, чтобы окна поскорее стали синими, а у уличных фонарей, если прищуриться, отрастают лучи, и они превращаются в звёзды.


первая фотография поверхности Марса, снятая 20 июля 1976 года аппаратом Viking-1 :)
Tags: das_schloss, txt
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments