латентная буддистка Rezza (busconductor) wrote,
латентная буддистка Rezza
busconductor

Праздник Пятилепестковой Розы

17 июня, четверг

Пансион «Alt Straninger», ***

Бекон, варёное яйцо, два поджаренных тоста, джем, масло, кофе.

Уютная комната на три столика, на четвертом – уютно разложенная снедь, деревянная миска с варёными яцами, корзинка с хлебом и булочками, кувшины с соком и молоком. Уютная мебель, уютные картинки на стенах. Уютные цветочные горшки, уютные скатерти и занавески. Всё так... уютно.
Я отхлебнул кофе и открыл блокнот на странице, где уже было написано название пансиона.  Ещё раз огляделся по сторонам, щелкнул авторучкой и застрочил.

Натужно-игрушечная обстановка, назойливо-аутентичная атмосфера.  В этом заведении всё – вилки, крючки для полотенец, гнутые ножки стульев и керамическая посуда – всё словно кричит туристу: забудь! Забудь про 21 век, ты в гостях у средневековых горожан. Здесь нет суеты, пахнет свежей выпечкой, в маленьком внутреннем дворике поют птицы, а хозяйка словно сошла со старинных пасторальных картинок: крошечная улыбчивая старушка в нарочито-старинном наряде.


Я поднял глаза и покосился на хозяйку, старенькую пани Маркету, как раз убирающую с соседнего столика. Она заметила мой взгляд и приветливо улыбнулась. На шее, под связкой из дюжины ниток весёленьких зелёных бус виднелся шрам. Похоже, старушка его не стеснялась, а бусы носила просто потому, что нравятся.

Я с важным видом снова уставился в блокнот.  Немного не по себе было от того, что я писал о ней в таком тоне, если честно. Но что поделать? Тексты должны быть информативные, хлёсткие, ироничные. Мне предстоит опробовать ещё три отеля в этом городе, и я не могу тратить все добрые слова в первый же день. Добрыми словами хороший путеводитель не напишешь, а мне платят именно за хорошие путеводители. Ничего не поделаешь.  Я погрыз кончик ручки и дописал:

Впрочем, в «Alt Straninger» ты, милый турист, колупнув налёт средневековья, обнаружишь беспроводной интернет. Аутентичность аутентичностью, но одним  антуражем в стиле сельской диарамы нынче никого не удивишь. На фасаде выведен год – 1547. Крупно, готическим шрифтом. А меленько, у двери, незаметные прохожим, но очень важные для потенциальных постояльцев значки – wifi, душ, телевидение, кондиционер.

Захлопнув блокнот, я допил остатки кофе и, промямлив что-то благодарственное в адрес пани Маркеты, поднялся в свой номер. В пансионе «Alt Straninger» их было всего четыре. Сидя в столовой у окна, я заметил, что заведение пользуется популярностью: несколько пар успели подойти к двери и расстроиться, обнаружив табличку «Свободных комнат нет». Мою комнату издательство забронировало заранее, как и остальные три комнаты в других трёх пансионах и отелях Чешского Крумлова.

Я проверил, не исчезло ли чего из моего рюкзака за время завтрака. Телефон, фотоаппарат, смена белья и футболок: всё на месте. Я закинул туда же зубную щетку и зарядку от телефона, в последний раз осмотрел комнату – кровать у стены, крашеный, но не лакированый белый комодик, маленькое окошко с десятком крошечных цветочных горшков на внешнем подоконнике. Очень, очень уютно. Я ухмыльнулся, прикрыл дверь и спустился, чтобы попрощаться с пани Маркетой.  Как бы там ни было, я отлично выспался в её заведении. Вчера я приехал уже заполночь, без проволочек получил ключ от комнаты и, коснувшись подушки щекой, моментально провалился в чёрный тягучий сон.

Правда, через час проснулся в холодном поту – похоже, утомлённый долгим путешествием разум решил отыграться на мне, отомстив каким-то кровавым месивом в сновидениях. Снились ножи, кирпичные стены, искромсанные локоны и кровь, просто море крови.

- Нет! Нет! – кричал женский голос в моей голове - голос, переполненный ужасом. Крики сменились исступлённым визгом, а потом – стонами, хрипом и жутковатым бульканьем.

Вскочив под оглушительный стук собственного сердца, я метнулся к минибару и в один присест заглотил бутылёк коньяка. Разум принял извинения алкоголем и не стал больше истязать  меня кошмарами. Так что утром я проснулся бодрячком и не вспомнил ни одного сновидения – их просто не было. И, наверное, хвала всевышнему за это.

Было десять часов утра, когда я вышел на маленькую улочку, чьё название переводится, как «Рыбацкая», и направился в центр городка -  по направлению к замку. Воздух ещё не сильно нагрелся, но июньское солнце уже нещадно жгло макушку. Я надел кепку и принялся изучать, замечать, оценивать и превращать полученные ощущения в ёмкие формулировки.

В сам замок я не торопился – ещё успею.  Меня интересовали кривые улочки, состоящие, казалось, из одних только кафе и сувенирных лавок. Там и сям на мостовой уже были выставлены крохотные столики, на которых красовались сахарницы, салфетки, подставки под пивные стаканы и прочая кафешная атрибутика. Я скользил взглядом по вывескам и маркизам, выискивая то, что мне нужно – хит, достойный увековечивания на страницах моего путеводителя.

К полудню я побывал в паре заведений, успев влепить обоим по жирной двойке – в одном вместо латте мне выдали какие-то отвратительные порошковые помои, а в другом я вообще так и не дождался официанта. В третьем кафе, у реки, с кофе было неплохо, а за соседним столом сидели три русские девицы в одинаковых бордовых ковбойских шляпах. Шляпы они явно купили во вьетнамской лавке за углом, но всё равно смотрелись отпадно. Твёрдая четвёрка заведению и по пятёрке каждой из ковбоек.

Солнце разошлось не на шутку, от его жара не спасала даже кепка. Я решил всё-таки подняться в замок и переждать пекло в сумрачных залах, где когда-то обитали чешские аристократы. Вот только допью кофе. Впрочем, текст можно начать клепать уже сейчас, так что я опять открыл блокнот.

Каждый раз, глядя на унылые интерьеры средневековых европейских замков и дворцов, я всей душой радуюсь, что живу в 21 веке. Люди, считавшие себя сливками общества, существовали в тёмных, мрачных, тесных помещениях, обвешанных портретами одутловатых младенцев и рахитичных пастушек. Коллекциями жестяных жбанов и оленьими рогами они украшали свои столовые залы, заунывными фресками из жизни овощей и фруктов – салоны, а кривоногий шахматный стол ценили больше, чем современный подросток ценит свой новый «плейстейшн», и передавали его по наследству.

Я закурил. Замок нависал надо мной своими острыми башнями. Интернет сообщил, что Крумловский замок – второй по величине в Чехии. Первое место – у Пражского Замка, а третье – у замка в Йиндржихувом Градце. В Пражском Замке я был лет восемь назад и с тех пор успел подзабыть, что там да как. Йиндржихув Градец, как я подозревал, был обычным чешским захолустьем – уверен, там есть две-три площади, два-три готических костёла, пара по-настоящему аутентичных домишек и вычурный новодел с завитушками вперемешку с унылыми спальными коробками. В общем, обыкновенный набор, рядовой провинциальный городишко, каких в Европе десятки, а то и сотни. Вряд ли я когда-нибудь решу посмотреть тамошний замок – разве что редакция вдруг решит включить Йиндржихув Градец в какой-то из путеводителей серии «Самые сонные, скучные и унылые европейские города».

Однако замок в Чешском Крумлове казался мне достойным внимания. Беспорядочный, эклектичный – башенка тут, галерейка здесь, балкончик там, флюгерок сям – нагромождение стилей и конструкций, по которому можно было отследить вкусы правящих семейств в разные эпохи. От интерьеров я не ожидал ничего выдающегося. Насмотрелся уже, везде одно и то же. И всё-таки сходить надо.

Самая дешёвая ваза, привезённая из Китая, становилась фамильным достоянием, сокровищем знатного рода, потому что на её транспортировку тратились восемь лет чьей-то жизни. Таким образом, большая, если не подавляющая, часть интерьерных сокровищ, коими удивляют туриста в европейских замках, представляет собой предметы, современным аналогиям которых сей турист не придаёт ни малейшего значения. Впрочем, и жизнь тогда ценилась гораздо меньше.

Небо неожиданно и быстро затянулось облаками – не тёмными, но достаточно плотными, чтобы яростное солнце перестало причинять дискомфорт. Я решил изменить свои планы: в конце концов, замок никуда не денется, а вот удастся ли мне в другие дни побродить по Крумлову при дневном свете, не страдая от палящих лучей надменного светила – вопрос. Так что, допив кофе, я захлопнул блокнот и побрёл, куда глаза глядят. Историческая часть города показалась мне по-настоящему очаровательной. Я гулял неторопливо и увлечённо, на время даже забыв, что мне следует взирать на всё через кривой монокль ехидного автора популярных путеводителей. Пару раз, забредя в какие-то безлюдные, но необыкновенно уютные дворики, я даже ощущал запах... средневековья, что ли. Или чесночного супа.

Сделав пару пометок в блокноте, я обнаружил, что на дворе семь вечера, а я уже часа три как страшно голоден. Да ещё этот вездесущий аромат чесночного супа крадётся по закоулкам, не отставая от меня ни на шаг. Пора ужинать.

Заодно проверю, хорошо ли кормят в моём следующем пристанище.

18 июня, пятница

Отель «Мельница», ****

Бекон, варёное яйцо, тосты с ветчиной, джем, кофе.

В отличие от пансиона «Alt Straninger», отель «Мельница» представляет собой бесхитростную ночлежку без претензий на средневековое убранство или пасторальный уют. Белые стены, белые скатерти, белый кафель, белый паркет – ещё немного стерильности, и антураж начнёт смахивать на больничный. Здесь, однако, есть всё, что требуется современному путешественнику, так что если вам не приспичило спать в помещении, в котором каждый кирпич кричит «Средневековье!», вам сюда.

Впрочем, спал я в этих больничных интерьерах неплохо – не снилось вообще ничего, этакое белое безмолвие в голове всю ночь напролёт. Хотя нет, помню какие-то жемчужные бусы, какие-то бледные руки, перчатки из белого кружева: пресные и неинтересные обрывки сна, под стать заведению. А ужин вчерашний я оценил на тройку – еда неплохая, но очень уж обстановка... добродетельно-унылая, глазу не за что зацепиться. И чесночного супа в этот день в меню не было.

Чисто, аккуратно, быстро, вежливо и очень скучно, подытожил я свой отзыв. Столик, за которым я завтракал, был придвинут к окну, а оно, в свою очередь, выходило на туристическую улицу. Было около десяти, а по кривой мостовой уже бродили косяки русских, китайских, французских, немецких туристов. Все они вели себя одинаково – одинаково задирали головы, чтобы прочитать надписи на табличках, одинаково щурились от солнца, пытаясь уловить бормотание экскурсовода, одинаково вскидывали свои разнообразные камеры, фотографируя по очереди: ангелочков на карнизах, умильного котёнка в окне дома напротив, нарочито отрешённого уличного художника и яркие пятна цветочных горшков у входа в галерею керамики.

Я расплатился с хозяйкой отеля – такой же чистенькой, аккуратной и скучной старушенцией, как сам отель. Седые кудри были аккуратно уложены, а на груди кружевной воротник был прихвачен брошкой из белого же кварца. Даже глаза её казались какими-то белёсыми, как жемчужины из давешнего сна. Я подхватил заранее собранный рюкзак и вышел на улицу. Небо сегодня случилось восхитительно синим, домики умиляли яркими пятнами оранжевой черепицы на крышах, а посреди этого великолепия маячили башни Крумловского замка.

Ещё вчера я обратил внимание на объявления о Празднике Пятилепестковой Розы. Плакаты сулили костюмированный парад, концерт средневековой музыки на главной площади (менестрели и трубадуры!), соревнования по соколиной охоте, проход факиров, шутов, скоморохов и, в завершение праздника, фейерверк. Действо сие ожидалось двадцатого июня, так что я вполне успевал выполнить задание редакции, насладиться зрелищем и, прыгнув в очередной арендованный автомобиль, по пустому ночному автобану умчаться в Прагу.

А сегодня я планировал посетить замок.

Однако вырулив к главной площади исторического центра, я сразу же уткнулся взглядом в рекламу Музея пыток. Картинки на плакате сулили ужас, леденящий душу, и кошмар, помрачающий разум, а пришпиленное объявление, распечатанное явно на принтере в кассе самого Музея, предупреждало, что в день подготовки к празднику и в сам праздник Музей будет закрыт. Праздник у нас послезавтра, день подготовки, сталбыть, завтра, следовательно, если я хочу поледенить душу ужасом и помрачить разум кошмаром, нужно идти сегодня.

- Ну, сегодня так сегодня, быстренько пробегу вдоль экспозиции и сразу же – в замок, - решил я и купил билет.

Однако не тут-то было. Во-первых, быстренько пробежать вдоль экспозиции я не смог по причине странного и необычного её расположения: крумловский Музей пыток находился в подземелье средневекового особняка на углу площади. Наверняка в этом особняке лет пятьсот назад жил какой-нибудь пивной купец или, скажем, аптекарь. Хотя нет, зачем аптекарю понадобилось бы такое сложное, запутанное, многоуровневое подземелье? И вот тут надо бы вспомнить про «во-вторых»: а во-вторых, быстренько пробежать вдоль экспозиции я не смог, потому что просто не смог. То есть, по причине метафизической.

Я зашёл в эти казематы и ошалел – дыбы, пилы, виселицы и колья на фоне низких сводчатых небеленых потолков, кривых стен, узких проходов и непонятно куда уходящих чёрных колодцев, прикрытых решётками. Обещанные ужас и кошмар моментально возымели обещанный же эффект на кровь и разум, а инсталляция с аутодафе, которую хитроумные музейные работники снабдили звуковым сопровождением в виде женских криков на фоне весело потрескивающего хвороста, меня добила. Мне в красках вспомнился вчерашний сон – ножи, окровавленные пряди каштановых волос и исступлённый женский визг, переходящий в хрипы. Я ползал от одного орудия пытки к другому, представляя себя в роли несчастных жертв, а лабиринт коридоров и галерей, казалось, не кончится никогда.

Я уже было собрался сесть в живописной позе рядом с гипсовым (надеюсь) скелетом, прикованным к стене в каком-то закоулке подземелья, и пусть меня когда-нибудь найдут и внесут в каталог экспонатов, как вдруг услышал немецкую речь за поворотом. Рванув на звонкие женские голоса, я увидел двух поджарых белобрысых туристок, которые уверенно шли, явно точно зная, куда.

Следуя за ними, через пару минут я вскарабкался по отполированной сотнями ног винтовой лестнице и снова оказался на площади. Солнце светило, небо синело, и в воздухе разливался аромат чеснока. Где-то рядом, похоже, варили чесночный суп.

Пожалуй, поставлю Музею пыток твёрдую пятёрку: пусть читатели путеводителя тоже сходят. Не одному же мне за всех отдуваться.

Мои немецкоговорящие проводницы тем временем уже уселись за один из стоящих вдоль периметра площади столиков под маркизой с надписью «Маштал» и приписочкой «лучшие стейки». Я в очередной раз умилился чешской непосредственности – устроить выход из Музея пыток прямо в мясной ресторан, это ж надо. С другой стороны, это остроумно. И, в конце концов, мне хотелось чесночного супа, так что я сел за соседний столик и попросил меню. Мясо меня не привлекло, а вот от жареной в миндале форели я решил не отказываться. Ну и от порции «чеснечки», разумеется.

Пока повар выдавливал нужное количество чеснока в мою порцию супа, а его помощник стругал миндаль в сковородку, я глазел по сторонам, потягивая холодное чёрное пиво. На площади было не протолкнуться: потоки туристов семенили за экскурсоводами, фотографируя каждый булыжник на своём пути. В фонтане застряли солнечные зайчики – видимо, им тоже иногда бывает жарко. Мимо меня, насвистывая что-то легкомысленное, прошла девушка в полицейской форме. Слабый ветер изредка задевал за уголки плакатов с анонсом Праздника Пятилепестковой Розы. А в переулке, отходящем от площади вправо от ресторана «Маштал», я увидел объявление о выставке Яна Саудека, и стало понятно, что после обеда я в замок, конечно, не пойду, а пойду любоваться фотокартинами безумного чешского гения.

Алертный юноша в фартуке подлетел к моему столу и шмякнул о дерево глиняной плошкой и подносом с разнообразным хлебом. Обе руки его были в красных перчатках. Я не успел толком задуматься о сакрально-гигиеническом значении этих аксессуаров, как аромат супа вполз через ноздри в мою черепную коробку и парализовал мозг.

Суп был потрясающий.

Форель, впрочем, тоже оказалась отменная.

И поданная к ней гарниром картошечка под сметанным соусом.

И десертом шедший Саудек порадовал неимоверно.

Так что, вывалившись через пару часов из галереи в состоянии почти слабоумного благодушия, я достал из рюкзака блокнот и щедро влепил по пятёрке и мясному ресторану «Маштал», и галерее с Саудеком, и, конечно, Музею пыток.

Солнце уже вышло из зенита, часы пробили половину третьего, а учитывая распорядки чешских культурных объектов, стало понятно, что надо бы поторопиться – иначе есть риск увидеть, как прямо передо мной закрываются окошки билетной кассы. Так что я купил стаканчик апельсинового сока со льдом у торговца на углу площади и направил стопы к замку.

Его громада закрывала полнеба, устроившись на огромной, почти отвесной скале. Внизу текла обмелевшая Влтава, в которой, впрочем, умудрялись соревноваться байдарочники. На мостике, соединяющим замковую скалу с городком, играли уличные музыканты. Пахло кофе и трдлом.

- Кому охота есть горячую сладкую выпечку на такой жаре? – подумал я и тут же увидел ответ: полчища увешанных фотоаппаратами японцев сгрудились у киоска, торгующего свежевыпеченным трдлом. Инопланетяне, чего с них взять.

Дети на мосту бросали кусочки рогаликов наглым уткам. Свирель переливалась руладами, звуки отражались от кривых стен и уносились вверх, к замку, по лабиринтам узких улиц. Люди улыбались; да и трдло, в конце концов, есть не обязательно – достаточно просто наслаждаться ароматом миндаля и корицы. В общем, благодушие моё росло с неимоверной скоростью, и я непрерывно раздавал мысленные пятёрки направо и налево.

Тем обиднее было обнаружить, что предчувствия меня не обманули: последнюю экскурсию отправили на обзор интерьеров десять минут назад, а меня пригласили прийти завтра, прямо к девяти утра.

- Но, - добавила девушка модификации «кровь-с-молоком», - имейте в виду, что завтра предпраздничный день, и экскурсии будут проводить только до обеда. А в праздничный день и вовсе никаких экскурсий по замку не будет.

Чертыхаясь, я поплёлся вниз, в сторону площади. Остаток дня пришлось провести, переходя, как в Alabama Song, от бара к бару (исключительно в исследовательских целях, разумеется). Под вечер я почувствовал себя, как угодившая под трактор дворняга – где-то между «недоживой» и «полумёртвый», так что изучение ассортимента и сервиса крумловских пивнушек пришлось свернуть.

19 июня, суббота

Пансион «Белая госпожа», ****

Тошнит.

При мысли о беконе хочется умереть.

На похмелье не похоже. Да, дрожат руки, и мутит, и рвёт на куски изнутри, и тяжело думать, но это не похмелье. От похмелья у меня ещё никогда не шла пятнами кожа и не немели ноги. И не тошнило кровью.

И кошмарно воняет чесноком. Всё вокруг невыносимо воняет чесноком.

20 июня, воскресенье. Праздник Пятилепестковой Розы

Пенсион «У замка», ****

Сначала немного о вчерашнем дне. Весь день провалялся в постели. Угрюмый хозяин «Белой госпожи», старикан с чудовищным пивным брюхом, несколько раз стучался в дверь моего номера, предлагая то бульон, то кофе, то лекаря. Каждый раз мой организм отзывчиво извергал новую порцию кровавой жижи.
Немного оклемавшись под вечер, я сделал в блокноте пару нелестных заметок и о пансионе, и о хозяине. Он, конечно, не виноват, да и пансион ни при чём – сносный вполне пансион, но таков уж я. Не могу писать хорошее о месте, где меня стошнило за десять часов примерно 67 раз, причём ровно 23 из них – собственной кровью.

Впрочем, одна справедливая претензия у меня была.

Не то с вентиляцией у них плохо, и кухонные запахи каким-то образом распространяются по всему зданию, не то хозяин – выходец из Трансильвании и вместо лаванды замачивает постельное бельё в чесночном соке, но... но, наверное, чесночного супа мне не захочется ещё несколько лет.

Собрав остатки себя в жалкую кучку праха, в подобие Голема с магическими письменами «работа» во рту, я добрёл до последнего своего крумловского жилища и с удивлением обнаружил за стойкой регистрации давешних немецких белобрысых туристок.

- Вы в порядке? – спросила одна, всматриваясь в моё помятое лицо.

- Может быть, воды? Или кофе? Чаю? – предложила вторая, косясь на пятна, проступившие с утра на моих руках и шее.

Я вымученно улыбнулся, поблагодарил и отказался, всей душой мечтая доползти до кровати и уснуть. Что и сделал, как только заполучил ключ. И мне, слава богу, опять ничего не приснилось.

А сегодня я проснулся я бодрым, энергичным и, наверное, даже усомнился бы в реальности вчерашнего недомогания, если бы не пятна. Они немного увеличились в размерах и из светло-красных за ночь стали синюшно-фиолетовыми.

Ну да бог с ними, доеду до Праги, сигану на ближайший рейс домой, в Лондон, и первым делом – к врачу. А пока – завтрак, пару абзацев об отеле и бегом на площадь, смотреть костюмированный парад. Жаль, конечно, что мне так и не удалось вчера попасть в замок. С другой стороны, хорошо, что я с этим странным отравлением не угодил в морг.

Завтракать я всё-таки побоялся, да и не хотел. В животе воцарилась мёртвая тишина – ни боли, ни голода – меня это вполне устраивало. Так что я накалякал какой-то нейтральный отзыв об отеле, собрал рюкзак, попрощался с заботливыми немками и направился к площади.

А на площади, протолкавшись через уже скопившуюся перед парадом толпу к установленной у фонтана эстраде (где обещанные менестрели пели обещанные средневековые песни) и вознамерившись записать несколько наблюдений, я обнаружил, что где-то потерял свой блокнот.

Пришлось проталкиваться обратно, бежать против людского течения, лавировать между особо крупными туристическими экземплярами. Я подозревал, что оставил блокнот в столовой отеля «У замка», и, как выяснилось минут через пятнадцать, я был почти прав.

Вбежав в крохотный холл, я налетел на пани Маркету. Не успев задуматься – чего это она забыла в логове конкурентов? – я вытаращился на её наряд. Похоже, старушенция собиралась участвовать в параде – каштановые волосы уложены локонами, грудь и талия стянуты корсетом синего шёлково-кружевного платья с кринолином и рукавами-фонариками. Улыбнувшись, отдышавшись и извинившись, я направился было в сторону столовой, но пани Маркета удержала меня:

- Ваш блокнот у нас.

У нас?

Я огляделся. На диване и креслах вокруг журнального столика сидело несколько человек. Всех их я знал: пузатый хозяин «Белой госпожи», белокурые немки, красноперчаточный официант из «Маштала». Спиной ко мне сидела женщина в белом платье, но по аккуратно уложенным на затылке седым кудрям я узнал старушку из гостиницы "Мельница".

- Мы позволили себе вольность прочесть ваше заметки. Вы чудесно пишете, - пани Маркета прохладно улыбнулась и поправила синий шарфик. Я бездумно, как во сне, проследил за движением её руки и вдруг заметил пятно кетчупа – размазанное вдоль шрама, оно растекалось по синему шёлку.

Открыв уже рот, чтобы сообщить ей об этом, я поймал её насмешливый взгляд. И тут стала происходить какая-то бредовая чертовщина. Пятна кетчупа проступали хаотичными полосами на её корсаже – одна диагональ криво рассекала талию, другая шла от левого плеча под правую грудь. Пятна проступали всё явнее, полосуя синюю ткань костюма тёмно-красными росчерками. И тут, снова взглянув на шею пани Маркеты, я понял, что это не кетчуп.

- О, не волнуйтесь. – пани Маркета всё так же насмешливо ухмылялась, глядя, как я, выпучив глаза, пячусь от неё к выходу. – Это мой любовник меня давно-давно, четыреста лет назад, на куски порезал. Так меня и клали в гроб – кусками. Вон он, кстати, сидит, ублюдок, - добавила она как-то совсем беззлобно.

- Голубых кровей ублюдок, между прочим, - с гордостью добавил парень в красных перчатках, вскочил, протянув мне руку, и представился, - Юлиус Австрийский, внебрачный сын императора Рудольфа Второго.

Растерянно пожав его руку, я почувствовал на ладони что-то липкое. С  перчаток Юлиуса проступила кровь. Она была живой, непрерывно перетекала с пальца на палец, но капли, срываясь с ладоней, не долетали до пола, а исчезали где-то на полпути, в воздухе.

Я машинально отёр руку о джинсы. Бурое пятно моментально впиталось в ткань и через секунду пропало. Юлиус загоготал:

- Мои грехи на тебя не перейдут, не бойся. У тебя есть свои, честно заработанные.

Какие ещё грехи? Что вообще происходит? Не успел я задать эти вопросы вслух, снова заговорила пани Маркета, и голос у неё был совсем неприветливый:

- Ложь. Вот какие грехи. Наглая, бесстыжая ложь. Я такого вранья за все четыреста лет своего существования не припомню.

Всё её платье уже успело пропитаться кровью и из синего стало бордовым, но эта перемена была не единственной. Пани Маркета помолодела на полвека – передо мной стояла красивая изящная девушка лет шестнадцати. Она держала в руках мой блокнот, раскрыв его и тыча холёным пальчиком в страницу:

- Натужно-игрушечная обстановка, назойливо-аутентичная атмосфера, - прогундосила она, пытаясь передразнить мой акцент. – Да что ты вообще знаешь об аутентичной атмосфере? Что ты вообще знаешь о средневековье? Тоже мне, эксперт. Стараешься-стараешься для них,  занавесочки вышиваешь точь-в-точь как бабушкины, а потом заселяется какой-то прыщ и царапает в блокнотике – натужно, назойливо.

Маркета обиженно отвернулась. Хозяин «Белой госпожи» привстал с кряхтеньем, взял у Маркеты блокнот и, найдя нужную страницу, зачитал вслух:

-... и вместо лаванды замачивает постельное бельё в чесночном соке.

Юлиус снова загоготал:

- Нет, всё-таки старик фон Больштедт был гениальным алхимиком. Не зря отец держал в библиотеке все его труды, которые не успела уничтожить Церковь. Это ж надо – придумать такое удобное зелье: травишь, травишь идиота, а он и не замечает, только чеснок везде ему мерещится. Так и бредит чесноком, пока не помрёт.

Я осоловело молчал.

- Ну, что-что, а про мою проклятую жёнушку он написал чистую правду, - загоготал толстяк. – Только послушайте: чисто, аккуратно, быстро, вежливо и очень скучно. Взял да и перечислил всё, что меня в тебе раздражало, - бросил он в сторону женщины в белом. Та повела плечом.

- Никто тебя не заставлял на мне жениться, – спокойно произнесла она, и мне показалось, что её голос тоже помолодел.

- Никто тебя не заставлял со мной мучаться, - не глядя на жену, процедил пузатый. – Могла б, как порядочная дура благородных кровей, отравиться и дать мне шанс на новую, счастливую семейную жизнь.

- Никто тебя не заставлял меня мучать, – так же спокойно ответила женщина в белом платье.

- Никто тебя... никто... никто тебе не мешал дать мне прощение, когда я помирал! – заорал в бешенстве её муж. – Не пришлось бы нам обоим тут торчать и мозолить друг другу глаза!

- Не обращай внимания, они сейчас успокоятся, - вполголоса пробормотал Юлиус. – Это Белая Госпожа и её муж. При жизни – Перхта Рожмберкская и Ян Лихтенштейн. Она, как водится, дева праведная была, помогала сирым и убогим, молилась по утрам, вечерам и перед едой, и регулярно чистила пупок. А он – свинья отвратительная. Всю жизнь над ней издевался, а когда помирал, она отказалась его простить. Он её за это, не будь дурак, взял да и проклял. Уже шестьсот лет оба покою не знают. Он, конечно, мерзавец конченый, если б не проклял – спокойно б сейчас прохлаждался в каком-нибудь чистилище. Но винит во всём жену, а она упрямится и прощенья ему не даёт. Два сапога пара, короче. У нас с Маркеткой не так. Первые лет двести тяжело было, а потом притёрлись. Она, конечно, злопамятная, и вообще девка простоватая, дочка цирюльника всё ж... То свою руку отрезанную мне в тарелку с супом для клиента подбросит, то... хорошо, что рука призрачная, клиент её и не видит. Вот был бы конфуз.

- Что ты там бухтишь? - с деланной строгостью спросила Маркета.

Я вдруг почувствовал, что ещё немного, и моя голова взорвётся, как тыква, нашпигованная динамитом. Развернувшись, я побежал к двери, но там уже стояли две белокурые немки.

- Хальт! – крикнули они хором.

- Куда ты бежишь-то, - ехидно поинтересовалась Маркета. – Парад без нас не начнут, не бойся. Мы и костюм тебе уже приготовили... будешь королевского писаря изображать. Шикарное жабо подобрали.

- Какое к чёрту жабо?! – заорал я, - Какой к чёрту писарь?! Вы, придурки,  думаете, я как ни в чём не бывало пойду на парад после того, как вы отравили меня за пару ругательных отзывов?

- Ну, положим, не пару. Весь город обхаял ни за что. А врать некрасиво. Грешно. И, как видишь, наказуемо, - назидательно произнесла Маркета.

- Да чушь собачья, - вмешался пузатый муж Белой Госпожи. -  «Грешно», «некрасиво». Не надо тут заповеди рассусоливать. Мы тебя, милый друг, отравили, потому что у нас тут полгорода потомков. Они, конечно, и сами не в курсе, а всё-таки я по крестьянским бабам побегать успел в своё время.

Юлиус демонстративно потупился. Маркета тут же влепила ему подзатыльник и обозвала кобелём.

- А у меня братья-сёстры были, - добавила она.

- Вот, - подхватил толстяк, - тоже порасплодились. Им на туристах хлеб зарабатывать приходится. А ты статьи охальные пишешь, народ отпугиваешь. До замка так и не добрался, а жбаны и рога оленьи обругать успел. А путеводитель-то популярный. Мы тут не дураки, туристическую индустрию отслеживаем.

- И потом, - всё тем же спокойным тоном произнесла Белая Госпожа, не поворачиваясь, - ты на выдумку горазд. Сочиняешь отменно, судя по записям в блокнотике. Вот и будешь придумывать всякое. А то у нас тут давно потусторонних сенсаций не случалось.

- Семьдесят лет уже, - грустно вставила одна из немок.

- А что случилось семьдесят лет назад? – устало, без интереса спросил я.

- Семьдесят лет назад две охотницы за чудесами из нацистского лагеря задумали над моим замком в Рожмберке фашистские стяги поднять. Пришлось мне вмешаться, - без интонаций сообщила Белая Госпожа,  встала и подошла ко мне. Лицо у неё было абсолютно белым, и на его фоне особенно жутко смотрелись глаза – два абсолютно чёрных миндалевидных пятна, словно прорези в маске, за которой никого нет - только темнота. Белая Госпожа несколько секунд смотрела своими чёрными дырами на меня, а потом кивнула в сторону немок.  – Такие же были, как ты. Из породы «самых умных».

Немки смущённо уставились на свои остроносые туфельки. Я почувствовал, что близок к обмороку. Юлиус похлопал меня по плечу рукой в кровавой перчатке:

- Ты потом вникнешь во всё, со временем. Сейчас надо бы уже на парад выдвигаться. Ты, кстати, отлично выглядишь в жабо.

Я скосил глаза и в который уже раз осоловел. Хрустящее от крахмала пышное гофрированное жабо легло вокруг моей шеи, а ниже него виднелся бархатный сюртук и совершенно идиотские чёрные колготки под панталонами. Не успел я прийти в себя, как Маркета и Юлиус подхватили меня под руки и потащили, поволокли, не давая касаться ногами мостовой, на площадь. За нами летели немки и Белая Госпожа, чуть в стороне пыхтел толстопузый.

- Зачем это всё? – беспомощно спросил я, повиснув на своей свите – или, скорее, на своих стражниках.

- Как это зачем? – удивилась справа Маркета. – Праздник Пятилепестковой Розы – это же наш праздник. В нашу память, в нашу честь. И потом, мы привносим в атмосферу этого балагана нотки... как ты там написал?.. ненатужно-игрушечной обстановки, неназойливо-аутентичной атмосферы, - добавила она недобро.

- Попал ты, скажу я тебе, - шепнул слева Юлиус, - будет тебе эту натужно-назойливую хрень ещё лет сто пятьдесят припоминать.

- А в чём аутентичность-то? В кровище да шрамах? – я повернулся к Маркете. Её голова и шея выше разреза чуть сползли с оси позвоночника, обнажив кровоточащую плоть. Заметив мой взгляд, она невозмутимо сдвинула голову обратно:

- Кровищу да шрамы только мы видим. И следы от пыток, и ожоги от костров. Мы в Крумлове не единственные призраки. Просто мы, как это сейчас говорится, самые распиаренные. Поэтому за главных. А вообще в параде и сожжёные ведьмы участвуют, и замученные иезуитами, и сами иезуиты, и утопленники влтавские, в общем, кого только нет. В древнем городе за его историю столько крови проливается, что хватило бы в три слоя выкрасить стены замка. Но, конечно, туристы нас видят нарядными, в кружевах и рюшках. Мы даже на фотографиях получаемся, как живые люди. Только лица немного смазанные.

Кто-то в самом начале костюмированной колонны протрубил сигнал. Торжественно застучала барабанная дробь. «Почётные горожане» степенно двинулись вниз по площади – артисты в костюмах шли бок о бок с призраками Чешского Крумлова, и обычный глаз не смог бы отличить вторых от первых. Туристы лихорадочно щёлкали затворами камер. Девица с короткой стрижкой навела на меня объектив. Завтра моё фото появится в инстаграме – бледный брюнет в бордовом берете. И с немного смазанным лицом.

- А насчёт замка ты не переживай, - шепнул в мою сторону Юлиус, горделиво расправив плечи и улыбаясь в камеру какому-то телевизионщику. – У тебя теперь уйма времени будет его посмотреть.
Tags: ceskykrumlov, txt
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 5 comments